ДЕТСТВО, ОПАЛЕННОЕ ВОЙНОЙ

Шевцов Николай Романович – доктор технических наук, профессор заведующий кафедрой «Строительство шахт и подземных сооружений» Донецкого технического университета.

В 1952 г. закончил Старо-Гутскую семилетнюю школу с похвальной грамотой, в 1956 г. - с отличием Кадиевский горный техникум по специальности «Подземная разработка угольных месторождений», а в 1961 г. – с отличием Харьковский горный институт с квалификацией «горный инженер».

Шевцов Н.Р. заслуженный изобретатель, действительный член Академии строительства и отличник образования Украины; лауреат премии им. академика А.А. Скочинского.

Шевцов Н.Р. автор 8 нормативных документов по безопасности взрывных работ; опубликовал более 300 научных работ, в том числе 3 учебных пособия, 2 учебника, 3 монографии, брошюру, справочник; получил более 50 авторских свидетельств и патентов на изобретения; написал более 40 технических отчетов по НИР. Среди монографий важное значение имеют “Безопасность взрывных работ в угольных шахтах” и “Предупреждение и локализация взрывов в подземных условиях”; среди учебников и учебных пособий – «Разрушение горных пород взрывом» (на украинском и русском языках), «Основы специальности» и «Практикум по взрывному делу».

В настоящие время Н.Р. Шевцов продолжает работать над совершенствованием технологии и безопасности взрывных работ при проведении горизонтальных горных выработок и проходке вертикальных шахтных стволов, а также при разрушении зданий и сооружений закрываемых шахт и реконструируемых объектов. Им в соавторстве установлено ранее неизвестное явление временной потери ингибирующей способности порошковых веществ при взрыве, с учетом которого разрабатываются принципиально новые направления в создании ВВ и систем взрывозащиты горных выработок.

1. Жизнь в землянках рядом с партизанами

Война несет в себе только ужас, только смерть. Она калечит судьбы, лишает детства целое поколение людей. Об этом свидетельствуют великие страдания, которые выпали в годы Великой Отечественной войны на долю украинского народа вообще и мою мать – Шевцову Устинью Ивановну 1912 года рождения, в частности, проживавшую в селе Старая Гута Середино-Будского района Сумской области.

В годы фашистской оккупации у нее на руках осталось трое малолетних сыновей: я – 1936, Гриша – 1938 и Петя – 1940 года рождения.

Отец – Шевцов Роман Максимович 1910 года рождения, ушел на фронт в первые дни войны.

Старая Гута – это большое красивое село с 500 рассредоточенными на семи больших улицах дворами. Оно уютно разместилось на опушке Брянских лесов по обеим берегам небольшой речушки Улица – притока Десны.

В выпущенной в 1973 г. туристской схеме «Украинская ССР и Молдавская ССР» сделана запись: «…Старая Гута. А-7. «Партизанская столица» – место дислокации партизанских отрядов и соединений в годы Великой Отечественной войны».

Сегодня при въезде в село установлена мемориальная доска: «В январе 1986 г. село Старая Гута Середино-Будского района Сумской области за участие в партизанском движении в годы Великой Отечественной войны, за проявленное мужество и героизм… награждено Почетной грамотой Президиума Верховного Совета Украинской ССР».

В Старую Гуту фашисты пришли осенью 1941 г. Многих, в том числе и нашу семью, они вышвырнули на улицу, а сами поселились в их домах. Мы заняли сарай. Оккупанты день и ночь пьянствовали, топили русскую печь, в которой варили и жарили кур. Мать постоянно боялась, что они сожгут дом.

Село постоянно пребывало в огненном кольце. Партизанские отряды, действовавшие в окрестных лесах, постоянно атаковали немцев. Село переходило из рук в руки. Каждое возвращение фашистов сопровождалось кровавой расправой над мирными жителями. Под предлогом борьбы с партизанами они по первому же доносу или просто за какую-нибудь непокорность вешали, расстреливали, сжигали или закапывали живьем. Партизаны после освобождения села, в свою очередь, расстреливали тех, кто так или иначе помогали фашистам. Это, в первую очередь, старосту и полицаев. Вот в такой «мельнице» жили и работали первое время старогутцы.

Для борьбы с партизанами в Старую Гуту был дополнительно переброшен батальон 47-го мадьярского полка.

В конце-концов народ не выдержал этой «мельницы».

Весной 1942 года Старую Гуту, впервые освободил отряд Ковпака, который пришел из спадщанского леса, и в течение нескольких месяцев самоотверженно защищал ее от врага.

В селе было много больных. Где было достать медицинскую помощь? Только у партизан. И стали люди ходить к ним, как в свою сельскую амбулаторию. На подводах тяжелобольных привозили. Партизанские медицинские работники никому не отказывали, всем оказывали помощь. А какая радость охватила всех, когда партизанские радисты снова, как и до войны, установили в селе репродуктор и Старая Гута снова услышала Москву. Одним словом, люди жили как при советской власти: засадили свои приусадебные участки, посеяли колхозный хлеб.

Однако оккупанты не смирились с такой огромной потерей. Они безнаказанно разрушали артиллерийским огнем славную Старую Гуту со своего глубокого тыла. Люди во время обстрела прятались, где кто мог. После возвращения многие из них на месте своих домов заставали кучи тлеющих бревен.

Кстати, фашисты во время бесчисленных бомбежек села старались бросать бомбы над северной опушкой леса, т.е. туда, где наиболее вероятное размещение партизан. Вдоль села, особенно его северной части лес был счесан снарядами, минами, бомбами, разрывными пулями. Стояли только разной высоты пни с осколками и пулями.

В начале июня 1942 г. ковпаковцы покинули Старую Гуту, ушли опять в спадщанский лес.

Спасаясь от врага, от его уже хорошо познанной жестокости все жители, взяв с собой скотину и кое-какие пожитки ушли в лес. Оставшихся в селе «стариков» немцы всех закопали живьем у моста через речку. Впоследствии, когда односельчане производили их перезахоронение, было обнаружено, что все тела были привалены бревнами, по-видимому, для того, чтобы никто не смог вылезти из могилы.

В лесу селились в землянках по несколько семей в каждой. Свой «табор» разбили поблизости от партизанского отряда.

Уходя в лес, люди брали с собой только самое необходимое, в первую очередь – корову. Остальное свое «добро» закапывали в доме, на огороде. Однако, как оказалось впоследствии, это было бесполезное занятие: фашисты, вооружившись штыком и лопатой отыскали и разграбили все тайники.

Землянку освещали лучинами, т.к. для ламп не было ни керосина, ни стекол. Огонь добывали кресалами, а также круглосуточно поддерживали костры. О спичках и мечтать не смели.

Питались, в основном, дарами леса и молоком. Корова была основной кормилицей для каждой семьи. Без нее немыслима была здесь жизнь, т.к. большая часть обитателей леса были подростки и дети. Без молока они бы не выжили. Хлеб пекли из молотых желудей. На вид он был темно-коричневый, до черного цвета, на вкус – горьковатый. Но все же это был хлеб. В печь сажали его на дубовых листьях. Гирлянды из этих листьев висели в каждой землянке. Для оладьей сушили, а потом мелко терли липовые листья. Соли не было. Иногда доставали какую-то розовую соль, по-видимому, сильвинит. Неизвестно только, чего в нем было больше: горечи или солености. Мы, дети, ловили птиц, разыскивали птенцов, особенно дятлов, которых поджаривали на кострах.

Строго говоря, хотя гражданское население жило в обособленном лагере, оно всегда было в курсе партизанских дел. Мы вместе с партизанами радовались удачно проведенной операции, хорошим трофеям, присутствовали на награждении особо отличившихся партизан, на похоронах погибших.

Чем могли, помогали нам и партизаны. Давали, например парашютный шелк, из которого добывались нитки, другого источника не было. Они зачастую делились с нами добытыми в очередной операции продуктами, обменивали трофейных коров на наших с плохим удоем, угощали нас – детишек трофейными сладостями и многое другое. Вместе с нами косили сено, убирали хлеб и просо, которое сеяли люди на вырубленных делянках, копали картошку.

В своей книге «От Путивля до Карпат» С.А.Ковпак так описывает один из эпизодов такой помощи: «Нередко урожай приходилось брать с боем. Недалеко от Старой Гуты, например, было большое поле картошки. По одной его стороне проходила наша оборона, по другой – вражеская. Партизаны ползут с мешками- мадьяры огонь открывают, мадьяры захотят картошки накопать – партизаны начинают стрельбу. Каждой ночью здесь шел бой, пока все поле перекопали.».

Одним из основных источников нашего питания были ягоды и грибы. За ними мы ходили почти всем «табором»: женщины с ведрами и корзинами, подростки и дети с кружками. Продвигались всегда просеками, минуя одну партизанскую заставу за другой. Во время этих походов нередко кто-нибудь из ягодников попадал в плен. Однажды такая участь постигла и меня с матерью. Хорошо, что ковпаковцы при очередной своей боевой операции вовремя освободили нас – грозил расстрел.

Несмотря на все тяготы лесной жизни мальчишки и девчонки находили время и место для игр. Все же в это время самой популярной игрой была игра в «войну». «Воевали» между «елками» и «соснами» – так назывались «таборы» по преобладающему виду деревьев.

2. Малолетний узник фашистских концлагерей

Весной 1943 г. фашисты предприняли невиданную до этого карательную операцию по прочесыванию брянских лесов. Фашисты шли плотной цепью, заглядывая во все кусты и воронки. Мало кому, в том числе из гражданского населения, удалось спастись. Проводниками у оккупантов были полицаи, которые знали лес, как свои пять пальцев (жители называли их в то время «власовцами»).

В наш «табор» каратели ворвались на рассвете. Разрушили землянки и погнали в село, откуда «кукушкой» привезли в Середино-Буду, а затем пешим ходом погнали в Локоть, расположенный в 50 км от нее. Вышли рано утром. Шли колонной. Ее сопровождали вражеские автоматчики. День выдался очень жарким. С каждым километром идти становилось все труднее. У матери за спиной висел мешок с какими-то пожитками, в том числе было немного ячменя. На руках у нее сидел Петя, а с обеих сторон, держась руками за ее юбки шли я с Гришей. Наши самолеты сбрасывали на колонну листовки. Они тучей спускались на землю, на головы людей. Немцы строго следили за тем, чтобы ни один человек не взял их в руки. Даже при попытке смахнуть рукой прилипшую к лицу листовку следовал расстрел без предупреждения.

Перед Локтем встретили колонну наших военнопленных. Кто-то узнал даже своих, но, конечно, друг к другу их не подпустили. Приветствовали друг друга на расстоянии со слезами на глазах.

В Локте нам всем сначала смазали тряпичной кистью головы какой-то с неприятным запахом мыльной жидкостью, а затем отправили в баню.

На следующий день (ночевали под открытым небом) всех нас погнали в близ- лежащий поселок Брасово Брянской области, где на месте конезавода был наскоро сооружен один из самых жестоких на территории бывшего СССР концентрационный лагерь. До нашего прихода в нем расстреливали абсолютно всех плененных в лесах, в том числе и женщин и детей. Нашу партию пленных разделили на две группы: женщины с детьми и мужчины.

Территория концлагеря была ограждена колючей проволокой и разделена двумя рядами такой же проволоки на «мужскую» и «женско-детскую» половины. По углам стояли сторожевые вышки.

Безмерные страдания выпали на долю узников. Свои кровавые злодеяния фашисты сочетали с полуголодным содержанием и издевательствами.

Поселили нас в огромном сарае, скорее всего в бывшей конюшне. Прямо на земляном полу каждая семья расстелила свою подстилку – у кого она была и на ней сидели и спали. Крыша была дырявая. Поэтому после каждого дождя подстилку перестилали в другое более сухое место. Так вначале ползали по всему сараю-бараку. Но чаще всего спали снаружи, спасаясь от полчища клопов. А туалет какой был. Выкопали ров и положили через него две жердины. Одна женщина упала туда. Хорошо, что она в кожухе была – не утонула.

Едой нас тоже не баловали. Давали по три неочищенных картошки и немного грязного бульона, в котором варилась картошка. Для этого всех строили в одну колонну. Однако до чего это блюдо нам в то время казалось вкусным! Пить было нечего. Правда, воду привозили, но немцы ее нарочно разливали.

Малым детям давали по стакану молока. Однако вместе с молоком привозили воз дубцов – тонких прутиков из лозы. Молоко раздадут, и все дубцы израсходуют. Били за все: за то, что вышел из строя, за то, что заговорил, за то, что стал не по росту, за то, что хотел получить молоко второй. Раз и вообще ни за что.

По вечерам я, как и некоторые мои сверстники, незаметно пролазил под лагерной колючей проволокой и шел в село просить милостыню. Фашисты, в конце концов обнаружили эти ночные походы. Они схватили одного из мальчиков в тот момент, когда он возвращался в лагерь. Они на виду всего лагеря, на глазах матери избили его до смерти. У нас деревенских детей сердце разрывалось на части от такого страшного зрелища.

Одним из любимых развлечений часовых на вышках было следующее. Они бросали на территорию лагеря кусочки какого-то вонючего сыра или другой еды. Когда дети бросались за ним, они заливались громким хохотом…

На «мужской» половине лагеря расстрелы ни на один день не прекращались, об этом наглядно свидетельствовала огромная куча одежды посреди лагеря и не меньшая по величине гора обуви. Процедура уничтожения плененных партизан (фашисты всех мужчин считали партизанами) обычно протекала по одному и тому же сценарию. Каждое утро к двери мужского барака подъезжала крытая грузовая автомашина. Между машиной и бараком выстраивались две шеренги карателей. Открывалась дверь барака и из него по одному выгоняли, как скот, заключенных. Пока человек бежал сквозь строй, его безжалостно избивали. Затем бросали в машину. Самое страшное было то, что эта процедура совершалась на глазах женщин и детей, в том числе жен, матерей, братьев и сестер. Заполненная таким образом машина уезжала в лес. Спереди и сзади ее сопровождали легковые машины. Из леса машины возвращались только с одеждой и обувью.

Вскоре после войны в Брянске состоялся суд над предателями Родины, которые с фашистами участвовали в этих массовых расстрелах Брасовских узников.

Из Брасова нас товарняком отправили в Латвию – в концлагерь, который находился в городе Резекне (Режица). В отличие от Брасовского, это был огромный ухоженный концлагерь с множеством однотипных одноэтажных правильно расположенных бараков. Спали здесь мы уже на нарах внутри барака. Однако все отношения с нами были такие же. Правда, вместо картошки давали суп гороховый, т.е. горячую воду, в которой плавало несколько целеньких горошин.

Чтобы как-то утолить голод, «паслись» в полном смысле этого слова на территории лагеря. Искали клевер, калачи и другую съедобную травку.

В Резекне мы пробыли недолго – нас отправили в Рижский концлагерь. Запомнился огромный переполненный людьми зал. Причем, сразу же бросалось в глаза, что подавляющее большинство размещенных здесь людей составляли старушки и дети. Мать сначала, конечно, удивил такой возрастной состав, ведь нам не объяснили, ни куда нас привезли, ни с какой целью. Поэтому сразу же пришла в голову мысль, что, наверное, молодых убивают как партизан. Однако все оказалось гораздо проще. В этом лагере фактически постоянно действовал аукцион – продавали людей в рабство местным хозяевам, которые снова расправили свои крылья после оккупации Латвии. Вполне естественно, что хозяева разбирали в первую очередь наиболее работоспособный «товар». Оставались больные, старухи и дети. Их брать никто не хотел. А это для них означало медленную смерть. Умирали прямо на наших глазах. Специальные команды убирали трупы и забирали их нехитрые пожитки.

В конце-концов нас тоже купил (вероятно по дешевке) хозяин.

3. Пастух хозяйского стада

Перед тем как попасть к хозяину произошло событие, которое при всем своем трагизме спасло, на мой взгляд, всем нам жизнь.

В Рижском концлагере к нам подошла элегантно одетая, молодая женщина и на чистом русском языке начала ласково вести с нами беседу. За последнее время мы отвыкли от такого обращения. Поэтому вначале к ней отнеслись с нескрываемым недоверием.

Она представилась. Это оказалась Ворохобная Мария Павловна, по национальности русская. В Риге живет давно, имеет собственную квартиру, одинокая.

Постепенно мать разговорилась с ней, рассказала о себе, о Старой Гуте, о наших скитаниях и несчастьях, о том, что тяжело болен Петя – жизнь еле теплилась в нем. Выслушав все внимательно, Мария Павловна начала уговаривать мать, чтобы она отдала ей на воспитание до конца войны Петю: «Мне очень понравился этот мальчик. У Вас нет никакой возможности вернуть ему здоровье, т.е. спасти его. Я это сделаю, чего бы это не стоило. Более того, с ним, вероятно, Вас никто не возьмет к себе в работники. А это означает, что и других мальчиков Вы можете потерять».

Мария Павловна тем временем угостила нас конфетами, печеньем. Затем протянула свои руки к Пете. Тот молча протянул ей навстречу свои ручонки. Она взяла его к себе и прижала к груди.

Уговоры продолжались. В конце концов мать согласилась с предложением Марии Павловны, но с условием, что как только мы устроимся, то сразу же заберем Петю к себе.

Не успели мы опомниться, как к нам подошел мужчина, лет тридцати пяти. Он строго спросил у матери:

- Как зовут мальчиков?

- Большего – Коля, а меньшенького – Гриша.

- Сколько им лет?

- Коле – семь, Грише – пять, - ответила мать.

Хозяин на некоторое время задумался.

Затем обратился ко мне:

- Коля, будешь у меня пасти коров?

- Он же еще очень маленький и к тому же слабенький, - ответила за меня мать.

Я же шепотом, чтобы не слышал хозяин, сказал матери: «Мама, если я не соглашусь, то нас никто не возьмет и мы все умрем, как те старушки».

Мать ничего не ответила, только молча обняла меня и прижала к себе. Я понял, что она согласилась с моим доводом. «Буду», - ответил я.

Так мы попали к хозяину в работники. Память сохранила только фамилию хозяина – Санцевс. Он вывел нас, усадил в двуколку и повез к себе.

Хозяйская усадьба была расположена у шоссе Рига-Бауска, примерно, в 50 км от Риги. Хозяин владел 50 га земли, имел огромный сад, небольшой смешанный лесок и пруд. В саду росли, в основном, яблони. Очень много было кустов черной, красной и белой смородины. Для нас она была заморским плодом – на родине ее не разводили. Больше всего нам нравилась белая смородина, черную терпеть не могли.

Семья хозяина состояла из двух человек: он и его жена.

Мы сразу же приступили к работе. На мою мать взвалили все огромное домашнее хозяйство. Она доила и кормила коров, кормила свиней и овец, убирала комнаты и двор, работала на поле.

Хозяин не давал ни минуты отдыха: ходи по двору, а в дом не заходи; пойдет дождь – штопай мешки.

Я, как и договаривались, стал пастухом. В моем стаде было 12 дойных коров, телята, овцы. До уборки овощей и хлебов я пас скот на лугу, на противоположной от усадьбы стороне шоссе. Напротив пастбища была плантация капусты. Поэтому шоссе было самым опасным направлением – коровы и овцы так и норовили попасть в капусту.

Коров приходилось выгонять рано утром. Мать часто вспоминала: «Жалко до смерти было каждое утро будить тебя. Пока разбужу – наплачусь вволю. Но ничего не поделаешь. Приходилось подымать и выпроваживать чуть свет. Бывало приду на пастбище, а ты спишь возле коров. Разбужу».

Первое время я просил Гришу присмотреть за коровами, пока часок придремлю. Но однажды я проснулся от града ударов и увидел над собой хозяина с палкой, а все стадо было в капусте. Гриши и след простыл. Как потом выяснилось, ему тоже досталось от хозяина и хозяйки. С тех пор я этого уже не делал – боялся не столько за себя, сколько за Гришу.

Пас стадо босиком, от холодной росы ноги коченели. После восхода солнца было легче. Результат не заставил себя долго ждать. Начали болеть колени. Открывался ревматизм.

Мать неоднократно говорила хозяину:

- Неужели, если бы у Вас был такой сын, то он бы тоже босиком ходил?

- Нет на твоего мальчика обуви, Устинья, даже в Риге нет, - отвечал хозяин.

Потом все-таки где-то раздобыл мне «колодки» - национальная обувь, типа наших шлепанцев, но только на деревянной подошве.

Часто проезжающие машины или двуколки останавливались. Люди о чем-то разговаривали, показывая в мою сторону. По-видимому, со стороны я, как пастух, выглядел экзотично – огромное стадо, а спереди него «мужичок с ноготок».

Как ни трудно приходилось, но жизнь все-таки брала свое. Например, когда гнал скотину пасти, а особенно домой я, зачастую, садился верхом на самого большого барана и таким образом добирался до места. А однажды решил побадаться с бараном. Сначала баран никак не желал принять вызов, а затем, рассердившись, легонько так стукнул рогами меня в грудь, что я летел по воздуху несколько метров.

Здесь, в Латвии, я впервые увидел сенокосилки и косилки хлеба. Мне нравилось наблюдать за их работой. Как я мечтал иметь их игрушечными, а вдобавок, маленьких коровок. Я бы им косил сено, гонял бы пастись на маленькое игрушечное поле. Так проходили дни, недели, месяцы.

Обедали мы всегда вместе с хозяевами. Кормили нас очень часто боба-ми. Гриша первый узнавал об этом, прибегал ко мне на пастбище и сообщал об этом. Сам он терпеть их не мог и поэтому не дожидаясь ужина ложился спать. Лакомством для нас была скибка хлеба, намазанная смальцем. Молока нам не давали.

Хозяйка ко мне хорошо относилась. Всегда старалась угостить какими-нибудь сладостями или другими лакомствами. Грише она сама ничего не давала и мне запрещала это делать. За то, что он на них не работал, хозяин с хозяйкой называли его коммунистом. Я же незаметно для хозяев сообщал Грише, что у меня есть те или иные лакомства, и просил прийти его на пастбище. Другой вариант был такой. Я часть гостинцев прятал у себя под матрацем, а Гриша потом доставал их.

Хозяина видели дома редко. Он целыми днями пропадал то в Риге, то в поле. Убирать хлеба хозяину помогали немцы с соседней воинской части. Во время одной из таких уборок немцы потеряли карманные часы с цепочкой. Искали долго, но не смогли найти. Однако, когда мать вязала скошенный хлеб в снопы, то их нашла и подарила мне. Теперь у меня были часы и я постоянно поглядывал на них в тайне от хозяина, с нетерпением ожидал, когда наступит время гнать коров домой – для меня самыми любимыми латышскими словами были «мая, мая, мая», что означало «домой, домой, домой».

Убранный хлеб свозился в ригу. Глубокой осенью его молотили. Для этого организовывалось что-то типа нашей украинской толоки. К хозяину съезжались десятки людей из соседних усадьб и начиналась молотьба. Играла музыка. Хозяин всех кормил, поил. Пили в основном самодельное пиво. Одним словом, был настоящий праздник труда. За день весь хлеб оказывался обмолоченным. На следующий день ехали к другому хозяину, затем к третьему и так далее.

Вскоре после того, как мы освоились на новом месте, мать отпросилась у хозяина и поехала в Ригу, чтобы забрать Петю. Она буквально отняла его у Марии Павловны. Та плакала, упрекала, что она его почти из могилы вытащила, но подчинилась и отдала. Однако никакой одежды, кроме той, которая была на нем, не дала.

Мать возвратилась с Петей в тот же день. Сколько у меня с Гришей было радости. Петя выглядел прекрасно. Он поправился, приобрел румяные щечки, был одет, как говорят, с иголочки. Однако, вскоре нашей радости пришел конец. Хозяева смотрели на нового члена семьи с нескрываемым неудовольствием. Кормили его очень плохо. Я старался тайком подкармливать его. Петя постоянно матери говорил: «Почему я должен есть тайком? Есть нужно открыто». По любым пустякам ругали его, никуда не пускали играть. Я с матерью целыми днями пропадали на работе.

Через две недели Мария Павловна отыскала нас и появилась на машине. Петя, как увидел ее начал кричать криком: «Я хочу к той маме, которая далеко отсюда!». Ничего не смогли сделать. Пришлось опять отдать его. На этом настаивали и хозяева.

Воспоминания этого периода у меня всегда ассоциируются со словами «Сам остался сиротою, счастья, доли мне нет…» из песни, которую мать пела в редкие минуты отдыха. В то время я думал, что эту песню она сочинила сама по случаю разлуки с Петей.

Так мы прожили конец 1943 года и семь месяцев 1944 года.

4. Освобождение

В августе 1944 года заметно усилилось движение фашистских войск по шоссе. Все слышнее становилась артиллерийская канонада со стороны Бауска. По всему чувствовалось, что близится долгожданный час нашего освобождения (как известно, Рига была освобождена 13 октября 1944 года). Мы не скрывали своей радости, а хозяева – своего горя.

Наконец, наступил день, когда фронт вплотную придвинулся к нашей усадьбе. Снаряды рвались чуть ли не во дворе. Я надеялся, что после обеда гнать коров уже не придется. Но не тут то было. Хозяин и слушать не хотел: «Только гнать и без всякой задержки». Ничего не поделаешь, пришлось гнать. Как сейчас помню, пас я на стерне возле леса. К вечеру стрельба усилилась. Коровы и овцы стояли, сбившись в кучу, даже жвачку не жевали. Я спрятался под дерево. Снаряды рвались уже на пастбище. В таких условиях я кое-как додержал стадо до вечера (до положенного времени).

Когда пригнал коров, то увидел, что хозяин с хозяйкой нагрузили воз добром и собирались уезжать. Приказав матери и мне смотреть за хозяйством как и прежде, они поспешно скрылись. Мы остались одни. Стрельба стала непрерывной, снаряды свистели со всех сторон. В доме оставаться было опасно. Перешли в сарай, но и там пробыли недолго. Перебежали в соседнюю усадьбу, где работниками были узники из смоленской области и даже из Польши. Усадьба эта располагалась подальше от шоссе. Спрятались в погребе. К ночи вокруг погреба расположились немецкие танки. От стрельбы ночь была, как день – все было видно, как на ладони. Оставаться стало опасно. Пришлось перебираться еще дальше от шоссе, к следующей усадьбе. Когда мы туда добрались, а это было нелегко, погреб, игравший роль бомбоубежища, был уже забит полностью. Кое-как устроились. В погребе было тихо, никто не спал, хотя была уже глубокая ночь.

Вдруг раздался сильный стук в дверь погреба, послышалась русская речь: «Немедленно открывайте, иначе подорвем гранатой дверь!».

Мы открыли.

- Есть среди Вас фашисты?

- Нет, здесь все свои.

Солдаты поверили нам и попросили перевязать раненого товарища.

В погребе появился молодой солдат. К груди он прижимал окровавленную руку. Женщины разорвали что-то белое и бережно перевязали рану. Поблагодарив всех нас, он взял здоровой рукой винтовку и скрылся в темноте. Только теперь все поняли, что наступило долгожданное освобождение. Женщины обнимали друг друга, целовали своих детей. Эта радость, по-видимому, расслабила людей, т.к. вскоре все заснули, как убитые.

Когда вышли из подвала, было уже светло и, главное, тихо. «Как там скот без нас?», - первое, о чем забеспокоилась мать. Кругом стояла мертвая тишина. Поэтому мы все сразу же пошли на свою, точнее хозяйскую, усадьбу. Дорога оказалась физически и морально трудной. По всему полю лежали трупы наших солдат. Все они лежали на спине ногами в сторону Риги – в сторону наступления наших войск. Жалко было до смерти. Убитый немец попался только один. Он лежал возле леса, со стороны Бауска, с распоротым животом. По-видимому, снайпер, которого сбили с дерева. Все поле вдоль шоссе было изъезжено танками. Не было ни одного клочка земли без отпечатка гусениц. Кругом валялись гильзы, порох и даже снаряды. Стояли неподвижно подбитые танки с крестами на боках. Некоторые из них дымились. По всему было видно, что здесь недавно шел жестокий бой.

Половина хозяйского дома была снесена снарядом. Все сараи, в том числе и свинарник сгорели. Обгорелые свиньи лежали на боку впритык друг к другу. Коровы ночевали во дворе, в летнем загоне. Поэтому не сгорели. Пять лежали убитые, а остальные разбежались.

Мы пошли назад в соседнюю усадьбу. Как мы были удивлены, когда туда же прибежало семь оставшихся в живых хозяйских коров. Мать их подоила, молоко отдала солдатам.

Сразу же после освобождения заработал сельсовет, начали организовывать колхозы. Туда мы и сдали «своих» семь коров. Дали нам комнату в бывшем хозяйском доме. Мать устроилась дояркой в колхозе.

Вскоре возвратился хозяин. Он разыскал нас и слезно начал просить, чтобы мы ничего о нем плохого не говорили: «Я с Вами потом рассчитаюсь за все то время, что Вы работали у меня». Дом его на второй день после освобождения сгорел. Поэтому поселился он где-то у своих родственников.

Постепенно жизнь налаживалась. Стало забываться пережитое горе.

Однако осенью опять на нашу семью обрушилась страшная беда. Мать попала под машину и поломала ногу. Ее отправили в больницу в Ригу. Мы с Гришей остались одни. Целую зиму – ровно шесть месяцев – мать пролежала в больнице. Нога неправильно срасталась, ее опять ломали, и так несколько раз. Опухоль и мозоли о ремни сохранились у нее на ноге до старости. Мария Павловна вместе с Петей постоянно ее навещали, поддерживали материально и морально.

Как жили мы в это трудное время? Всего не расскажешь. Если сказать обобщенно, то вели полуголодное и полухолодное существование. Питались мы, в основном, патокой и хлебом. Дело в том, что после освобождения на хозяйских полях осталась неубранная сахарная свекла. И вот мы, как и другие беженцы, варили из нее на зиму сироп.

Мы обносились, завшивили, покрылись коркой грязи.

В квартиру к нам заходил кто угодно, т.к. кто-то выломал доски в нижней части двери. В результате все наше скудное добро, в том числе и мои карманные часы, пропало. Квартира оказалась совершенно пустой. Только валялись пустые банки с засохшим сиропом на стенках.

Вскоре после освобождения в нашем районе открылась русская школа. Это была одна комната. Работала одна учительница. Вместе занимались дети от первого до четвертого классов. Пошли в школу и мы с Гришей. Учительница часто болела, поэтому занимались очень редко. Однако, все равно, это как то помогало нам пережить трудную зиму.

Впоследствии, вспоминая это трудное время, моя мать говорила: «Когда я возвратилась из больницы, то не узнала своих детей».

5. Возвращение домой

По возвращении матери из больницы мы начали собираться домой в Старую Гуту. К этому времени получили сообщение, что отец вернулся с фронта, привел в порядок дом, работает в леспромхозе и с нетерпением ждет нас.

Предварительно сообщили Марии Павловне о своем решении возвращаться на родину этой весной и о том, что мы заберем с собой Петю. Как показали дальнейшие события, это предупреждение, вероятно, было ошибкой.

У Марии Павловны не хватило «материнского» мужества, чтобы расстаться с Петей. Когда мы в конце апреля приехали в Ригу, то дома ни Марии Павловны, ни Пети не оказалось. В ее квартире жили совершенно чужие для нас люди. Они нам сообщили, что где-то месяц назад прежние жильцы покинули Ригу и уехали куда-то в провинцию (в последствии оказалось, что Мария Павловна с Петей поселилась в одной из брошенных хозяйских усадьб недалеко от Элеи).

Это известие для нас всех было страшным ударом. Мы к нему совершенно не были готовы. Ведь всю дорогу мы жили встречей с Петей. Что делать? Искать, но где? Соседи тоже ничего не знали (или делали вид, что не знают). Оставаться не было смысла. Наплакавшись тут же на лестнице мы побежали на вокзал, чтобы отправиться домой – на Родину.

Как сейчас помню, 1 мая 1946 года утром мы были уже в Москве. С большим трудом переехали на Киевский вокзал. 2 мая были уже дома, в Старой Гуте. Отец был на работе. Ждали с нетерпением вечера. Наконец, на улице показались трое мужчин, идущие из леса. «Смотрите, идет Ваш отец», - сказал кто-то из стоявших рядом соседей. Мы побежали навстречу. Подбежав, я обнял за ноги среднего в шеренге мужчину и ошибся. Это оказался не наш отец – не узнал.

Так закончились испытания, которые выпали в войну на долю простой русской женщины, матери, крестьянки и нам – ее детям.

А впереди еще был голодный 1947 год, когда принесенная в школу горсть пшеницы, была гораздо ценнее сегодняшних шоколадных конфет, а испеченные из перемороженной за зиму, случайно найденной в поле картошки, были вкуснее даже «Киевского» торта.